Катон Старший и римские женщины

После поражения при Каннах, критическое положение Рима заставило привлечь для удовлетворения государственных нужд средства частных лиц. Закон, предложенный трибуном Оппием, запретил всякой римской женщине иметь более полунция золота (13,5 граммов), носить материи, вышитые пурпуром или с пурпуровыми полосами, а также ездить в экипаже в окруженном стенами городе, в особенности в Риме и его окрестностях на расстоянии 1,5 километров, за исключением праздничных дней. Этот закон оставался в силе в течение двадцати лет, пока в консульство Катона трибуны не предложили его уничтожить. Тит Ливии вкладывает в их уста изящную и остроумную речь, которую мог бы, пожалуй, сказать трибун, принадлежащий ко двору Августа. Истинный же мотив уничтожения закона состоял в том, что все были расположены нарушать его. В те времена, когда отряды нумидийских всадников, высланные на рекогносцировку, появлялись у самых ворот Рима, дамы думали больше о молитве за своих мужей, братьев и сыновей, чем о нарядах. Ганнибал, бросающий с высоты Эсквилинского холма на город алчные и мстительные взгляды, был лучшей гарантией простоты их образа жизни. Но теперь, когда страх прошел, стали меньше думать о богах и гораздо больше о туалете, и когда поднялся вопрос об уничтожении закона Оппия, сбежалась целая толпа знатных дам, которые заполнили Священную Дорогу и прилегающие к ней улицы и площади; на форуме они кротко молили или громко требовали себе право наряжаться. Они шли на приступ закона с не меньшей стремительностью, чем их братья и мужья шли в эти времена на приступ македонских крепостей. Два трибуна, которые попробовали было противопоставить свое ветогь, на этот раз не осмелились упорствовать и заперлись в своих домах, где дамы держали их в осаде.

Катон был не из таких людей, которые прячутся; он был наделен всеми видами мужества: воинским мужеством, более редким мужеством гражданским и еще более редким мужеством супруга. и тем не менее, когда он шел в собрание, то, проходя сквозь толпу женщин, смутился. От произнесенной им речи сохранились лишь короткие отрывки, из которых один заслуживает того, чтобы его поместить здесь: «Женщин украшают не золото, не драгоценные камни и не пурпуровые или расшитые платья, а стыдливость, любовь к мужу и детям, покорность и скромность». Оригинальный характер тех слов, которые Тит Ливии вкладывает в уста Катона, заставляет видеть в них точное изложение подлинной речи. В ней нет обычной правильности, отличающей стиль этого историка; язык ее грубоватый и резкий; в ней мало рассуждений и доказательств; но зато много движения, острот и своеобразия. Он обращается прежде всего к мужьям, которые позволили попрать свои права и свою власть. «Вы не сумели дома удержать своих жен в узде и вот теперь должны дрожать перед их толпой. Берегитесь, есть остров, имя которого я забыл, где женщины окончательно уничтожили весь мужской род». Затем, обращаясь к женщинам, он сказал: «Какая муха укусила вас, что вы бегаете по улицам и обращаетесь к людям, которых не знаете? Разве вы не могли обратиться с заявлениями дома к своим мужьям? Или, может быть, вы менее любезны в семье, чем в обществе? в обращении с чужими, чем с мужьями? Дайте волю, граждане, этой стремительной природе, этому неукротимому животному, а потом ждите, чтобы они остановились без вашей помощи и вмешательства!. Каким благовидным предлогом можно оправдать этот женский бунт? Послушайтека вот эту: я хочу золота и пурпура, я хочу блистать, я хочу таскаться по городу, сколько мне вздумается, на глазах у законодателя, забрызгивая грязью простаков, голоса которых я выманила; я хочу тратить без меры и удержу, простота для меня то же самое, что нищета. Но ведь закон избавляет вас от этой неприятности, устанавливая для всех равенство. Благодарю вас за ваше равенство! С какой стати закон будет прикрывать бедность других? Бойтесь, граждане, этого опасного соперничества! Богатые захотят во что бы то ни стало отличиться, а бедные из ложного стыда будут тянуться изо всех сил, чтобы с ними сравняться. Та, у которой окажется достаточно денег, чтоб заплатить за свои наряды, — заплатит, та же, у которой не хватит собственных средств, обратится к мужу. Несчастный муж, что ему делать, какое решение принять! Если он согласится, то будет разорен, если откажет, то жена пойдет искать где-нибудь в другом месте». Не только одних женщин коснулась эта живая и резкая обвинительная речь, тут досталось всем, и Сципиону, и коринфским статуям, и нечестию современного общества, и товарищу оратора, и самому оратору. Досада и грусть слышны были в каждом его слове. Пусть бы еще патриции наряжались, завивались, пудрились и носили парики, — уж таково их назначение; но ведь даже честные крестьянки, соседки, друзья Катона, и те стараются скрыть свой золотистый цвет лица под белилами и румянами, и те готовы спустить свое хозяйство, свои поля, чтобы на эти деньги купить ожерелье и нацепить его себе на шею, - это уже верх безумия, при виде которого у него просто сжимается сердце от боли. Как храбрый воин, вынужденный отступить, пускает в неприятеля свою последнюю стрелу, так консул, хотя и чувствует, что ему не удастся убедить слушателей, все-таки громит женщин и язвит их своими сарказмами и каламбурами. В самих успехах Рима он видит роковую причину его будущей гибели. Но римляне были слишком упоены своими триумфами, чтобы испугаться зловещих предсказаний Катона. К тому же в то время еще не существовал закон, устанавливающий тайную подачу голосов, и благодушным мужьям приходилось подавать свой голос на глазах у своих жены. Таким образом, закон был отменен.

(Адере. Литературное обозрение.)